Письменный переводчик при межевой комиссии туземного населения Терской области поручик Ногмов 24 августа 1867 г. обратился к начальнику Кабардинского округа полковнику Нуриду со следующей докладной запиской: «В феврале на­стоящего года во время беспорядков в округе, сделанных толпой безрассудных людей, и мой родной брат Хаджи имел несчастье быть увлеченным в эту толпу и справедливо несет теперь это наказание, находясь в Георгиевске, в тюрьме. Я со­вершенно далек от того, чтобы оправдывать его безрассуд­ный поступок, и душевно благодарен начальству за эту мило­стивую снисходительность, с которой оно определило ему меру наказания.

Ныне же меня невольно заставляет обратиться к Вашему Высокоблагородию с покорнейшею просьбой потому, что на­ша мать и жена брата моего Хаджи с малолетними детьми находятся в настоящее время в самом бедственном положении и безотступно просят меня, чтобы я обратился с просьбой о прощении его и возвращении на родину. ... Если вам угодно будет исполнить мою покорнейшую прось­бу, то я употреблю все мои старания на то, чтобы брат мой загладил свой поступок, и внушу ему, как для него началь­ство снисходительно своею милостью. Поручик Ногмов».

К этой записке имеет непосредственное отношение другой документ — прошение начальнику Кабардинского округа «ау­ла Кармова вдовы узденьши Салимат Ногмовой» от 21 ноября 1867 г. Вдова Шоры Ногмова писала: «Родной дядя (брат. — С.Б.) сыну моему Хаджи Ногмову поручик Урустан Ногмов докладной запиской настоящего года, поданной Вашему Высокоблагородию, в которой просил о прощении племянника, (брата - С. Б.) своего Хаджи за сделанный им поступок в толпу бывшей, которая оказала неповиновение начальству в феврале месяце настоящего года, за который он нынче сослан в крепость Георгиевск для содержания там под арестом в течение одного года. Ныне я как неимения (так в тексте - С.Б.) никаких средств пропитать его жену и семейство, заклю­чающееся из 3-х малолетних детей, с материнскою страстию желая семейству этому дать какое-либо пропитание, вторич­но, после поданной Вашему Высокоблагородию просьбы по­ручиком Ногмовым, осмеливаюсь покорнейше просить началь­нического снисхождения исходатайствовать сыну моему Хаджи за сделанный им поступок прощение, что я сыну моему дам понять милость начальства, а семейство будет поэтому не претерпевать до них ныне доходящих страданий. Если же возможно, то не откажите освободить его на предстоящий нас пост уразу, на некоторое время, на что и позволю ожи­дать Вашего милостивого внимания. Узденьша Салимат Ног­мова».

Оба документа проливают свет на дальнейшую судьбу се­мейства Шоры Ногмова и уже поэтому представляют инте­рес. Однако прошения ставят несколько вопросов. Они ниче­го не говорят о том, когда именно и за что был арестован Хаджи, т.е. Эриван Ногмов. Что подразумевает Эрустан Ног­мов под «толпой безрассудных людей», о каких февральских событиях идет речь у него и его матери?

Арест Эривана был связан с его активным участием в из­вестных февральских событиях 1867 г. А они, в свою очередь, были вызваны мероприятиями окружной администрации по отмене крепостного права в Кабарде. В связи с этим началь­ник Кабардинского округа 25 марта разослал предписания по всем ведомственным участкам о немедленном привлечении к ответственности лиц, оказавших наиболее активное сопротивле­ние властям. Предписание не было исполнено сразу, по крайней мере по отношению к некоторым из перечисленных. Например, Хаджи Ногмов был арестован лишь в июле 1867 г. В рапорте начальника Баксанского участка начальнику Кабардинского округа от 20 мая 1867 года сообщалось: «Согласно предписа­ния Вашего Высокоблагородия Пшемахо Губжоков и Хаджи Ногмов мною арестованы и отправлены к воинскому в Наль­чике начальнику...»

В обоих прошениях Салимат Ногмова предстает как любящая мать и заботливая бабушка. Напрасно она ожидала долгих три месяца, что прошение старшего сына, известного в окружной и областной администрации офицера, поможет скоро освободить заключенного в Георгиевской крепости Эривана. Наконец она решилась лично обратиться к начальству с просьбой — «с материнскою страстию», с болью переживая за сына, сноху и малолетних детей. И ее голос был услышан полковником Нуридом. Об этом говорит предписание начальника Терской области от 31 января 1868 г. начальнику Кабардинского округа. Лорис-Меликов приказывал: «По до­кладе мне рапорта Вашего от 10 этого января, я разрешаю Ва­шему Высокоблагородию сосланных в апреле и июле 1867 г. в крепость Георгиевскую на один год кабардинцев Шору Думаева, Алхаса Мамхегова и Хаджи Ногмова освободить не­медленно из-под ареста, о чем Вы имеете прямо от себя сооб­щить Георгиевскому плац-майору».

Итак, несомненно, что Эриван Ногмов враждебно воспри­нял мероприятия властей по отмене крепостного права. Об этом свидетельствует активное участие Эривана в февральских событиях, организованных частью кабардинских владельцев, и в связи с этим последовавший его арест. Хотя Эриван и был освобожден досрочно, он все же принимает решение навсегда покинуть родину. Исходя из материалов поземельной Комис­сии, председателем которой был Д.С. Кодзоков, мы несколь­ко раньше писали, что младшие сыновья Шоры Ногмова пере­селились в Турцию в 1870 г. Недавно нами найден документ, который позволяет уточнить и дату их переселения и осве­тить некоторые другие вопросы, связанные с потомством Шо­ры Ногмова.

Имеется в виду прошение «жителей аула Кармова хаджи Ериона Шоровича Ногмова» к начальнику Кабардинского округа от 2 марта 1869 г. В нем сказано: «Имею желание отправиться с семейством, а именно: с женой Гоше (Гуащей. — С. Б.) — 30 лег, сын Шахим-Гирей — 8 лет, дочери Шамхани — 6 лет, Зрумхан — 5 лет. брат Ирашид — 31 года, жена Даус — 25 лет, сын Пшемахо — 20 лет, Зима — 18 лет, Шамун (Шамгун. — С.Б.) — 3 лет, дочь Малхани — 2 лет и братом Одиль-Гиреем — 7 лет, в город Мекку для поклонения гробу пророка Магомета сроком на один год. О чем осмели­ваюсь утруждать Ваше Высокоблагородие всепокорнейшею просьбою о снабжении меня с семейством моим на путевое следование заграничным паспортом, на каковой представляю при сем бланкетных и пошлинных денег десять рублей се­ребром. К сему прошению подписуюсь, житель аула Кармова по неумению русской грамоты на арабском языке своеручно».

Есть и другой посемейный список, в котором небрежной рукой и искаженно зафиксированы имена семейства двух братьев, отправляющихся в Турцию: «Аула Кармова хажи Ридуон Ногмов — 35 лет, с женою Кошей — 30 лет, сыновья Шамгери — 7 лет, дочерьми — Шамхани — 6, Мадинахан, брат Ришад — 33, с женою Даус — 32, сыновья: Адиль-Гирей — 7, Шамгун — 5, дочерью Малхани, братья Пшимахо — 20, Хижа —17».

В обоих списках упоминается Пшемахо и Зима (Зома, Хижа) то как сыновья, то как братья их. Можно сказать что они и ни те, и ни другие, а бывшие крепостные, пожелав­шие отправиться в Турцию вместе со своими хозяевами. А сы­новьями или братьями они могли быть названы во избежание отказа или проволочек со стороны окружной администрации. Следует подчеркнуть и одно важное обстоятельство: у 35-лет­него Эривана не могло быть 20-летнего сына. Иначе пришлось бы допустить, что он женился в 14 лет.

Эриван и Эришид Ногмовы со своими семействами отпра­вились в Турцию 18 июня 1869 г. А вдова Шоры Ногмова, Салимат, проживавшая с ними, оставшись одна, переселялась, возможно, на время, в аул Лафишева (Псыхурей) к своему зя­тю Шолоху Альмову.

В списках есть одно имя, которое заслуживает быть особо отмеченным. Это Шамгун (Шамун), который указан в про­шении Эривана. В 1869 г. ему исполнилось, по-видимому, 3 года. До сих пор не было доподлинно известно, кто был его отец. Предполагалось только, что он сын Эришида. Его имя было зафиксировано в посемейном списке с. Ашабова за 1886 г. В нем отмечено: "Ногма Ерустам Шора, племянник его Шам­гун". В это время ему исполнялось 19 лет («лета, данные по наружному виду»). Этот возраст соответствует возрасту Шамгуна, который указан в прошении Эривана. Сегодня мы уже можем твердо сказать, что вернувшийся из Турции племянник Эрустана Ногмова Шамгун есть сын младшего брата Ногмо­ва — Эришида, потомки которого живут поныне в Кабарди­но-Балкарии. Судьба остальных переселенцев неизвестна.

Год смерти Салимат точно не установлен. По некоторым косвенным данным она, вероятно, умерла в 1871 г. Так, 18 мая 1871 г. Салимат и ее дочь Кульандам подают прошение на­чальнику Георгиевского округа, в котором они безуспешно добивались земельного участка из того надела, что предна­значался семейству Шоры. Салимат числится и в списке лиц, получавших пенсию в том же году. Причем можно отметить то, что она последние годы своей жизни находилась у Эру­стана. В этом нас убеждает примечание, сделанное в указан­ном списке к имени Салимат Ногмовой: «...имеет жительство в ауле Ашабовом». А в списке пенсионеров Георгиевского округа, «коим на­значены пенсионы с 1-го января 1872 года», по-видимому, пере­писанном в 1873 г., ее имя уже не значится. Зато в нем при­водится много имен пенсионеров из списка 1872 г., и в част­ности княгини Кабахан Атажукиной, проживавшей в ауле Анзоровых. Отсутствие имени Салимат Ногмовой в списке 1872 г. следует объяснить тем, что ее уже не было в живых.

***********

В исследованиях (И.В. Тресков, Т.X. Кумыков и др.), по­священных последней поездке адыгского историка в Петер­бург, фигурирует имя сопровождавшего его молодого челове­ка — Клыча Какагажева. Согласно преданию, исходящему как будто от самого Клыча, умирающий Шора «передал» пре­данному спутнику свою фамилию. Можно смело утверждать, что Шора Бекмурзин никак не стал бы распоряжаться как наследством тем, чего у него не было. А как известно, у Шоры при жизни не было официаль­но за ним утвержденной фамилии Ногмов. Только в предпо­следнем (1843) году жизни он возбудил ходатайство о присво­ении ему родовой фамилии, но скончался, так и не дождавшись осуществления своего замысла. В мае 1845 г. генерал-майор Голицын распорядился сообщить наследникам Шоры Бекмурзина, что по ходатайству наместника Нейдгардта импе­ратор «Высочайше повелевать соизволил... штабс-капитана Шо­ра Бекмурзина, именовать настоящую его фамилию Шоры Бек Мурзин Ногма» (ЦГА КБР, ф. 16, оп. 1, д. 364, л. 77—78).

Приписываемая Клычу фамилия Какагажев не могла при­надлежать ему, поскольку среди его предков нет никого, кто был бы известен под такой фамилией или именем. Об этом го­ворят и зафиксированное раньше родовое предание — о чем ниже — и новые документы. Имя Дагаза или Кадагаза (Къыдэгьазэ) было довольно распространено в Кабарде. Оно, как и некоторые другие, да­валось в надежде, что, наконец, прервется смертность ново­рожденных детей и наметится поворот к продолжению рода. Можно сказать, что имя Кадагаза (Кадагазов) было перепу­тано переписчиком на Какагажев, и в такой искаженной орфо­графии указано Головиным.

Обращаясь к начальнику Нальчикского округа, он, Дага­за, в марте 1869 г. писал: «Имею желание отправиться в город Мекку для поклонения гробу Магомета с семейством, а именно: с сыновьями Клишом, с женою его Лапом, его же сы­новьями Батоко, Ережиб, дочерей его Хужа, Гошанашхо, Химсада, братья их Жамбот, Увжуко, Хатату, мать их Цика». Посемейный список Дагазы Дагазова позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, он не совпадает с родовым преданием, опубликованным нами ранее, согласно которому у Клыча был дед по имени Теувеж. А если предание не сов­падает с документальным свидетельством, предпочтение, естественно, отдается последнему. А мы знаем, что деда Клы­ча звали Дагаза. Конечно, может быть допущено, что Теувеж был не дед, а прадед Клыча. Во-вторых, указание в списке «братья их Жамбот, Уважуко, Хатату» требует пояснения. По сведениям Эрустана Ногмова, у Клыча Дагазова (Дагазовича) были племянники, почему-то не зафиксированные в списке: Кяго и Жамбот Фицевичи и Уважуко Хапович. Следователь­но, у Дагазы Дагазова было трое сыновей: Клыч, Фица и Хапа. Отсюда понятно, что под словами «братья их» в списке подразумеваются двоюродные братья сыновей Клыча — Бато­ко и Эржиба. По сохранившимся посемейным спискам 1886 г. видно, что Хатату также был сыном Хапы.

В брачном праве кабардинцев до сравнительно недавнего времени существовал принцип левирата, согласно которому на вдове умершего брата мог жениться его брат. Зная, что от­цом Жамбота был Фица, а Уважуко и Хатату — Хапа и ма­терью всех братьев была Цика, следует заключить, что после смерти Фицы (допускается, что он был старше) на ней же­нился его брат Хапа, после смерти, которого она вторично оста­лась вдовой. А тот факт, что Дагаза Дагазов подал прошение от имени всех 12 членов семейства, говорит о том, что он был хозяином большой трехпоколенной семьи, что вообще встреча­лось довольно редко.

В-третьих, в прошении указывалось, что Дагаза желает отправиться в Мекку всего на один год. Подобный срок обо­значался многими из тех, кто так и не вернулся на родину. Поэтому велика вероятность того, что он намеревался навсег­да оставить отчий край вместе с близкими ему молодыми людьми — Эриваном и Эришидом Ногмовыми и разделить с ними их судьбу. Ведь не случайно, что прошения Эривана Ногмова и Дагазы Дагазова написаны почти в одно и то же время, и, вероятно, сообща. Однако поездка, надо полагать, не состоялась, имея в виду, что в более поздних посемейных списках зафиксированы почти все члены семейства Дагазы. Причина внезапного поворота событий пока остается неизве­стной.

С.Н. Бейтуганов

«Кабарда в фамилиях»

Обсудить на форуме